Какая, однако, трагическая история!
Мне её бомж из-под моста рассказал. Он там побирается, в подмостовом переходе, а я там шёл. Вот мы и встретились. И разговорились. Это у меня такая болезнь — с детства. Иду я себе хоть мимо бомжа, хоть мимо президента, никого не трогаю, милостыню никому не подаю, а ко мне все с разговором пристают. Видят, наверное, что на физиономии болезненное любопытство проступает… Так сформировались рассеянный взгляд на жизнь и профессия.
Разговаривать-то я с лебедем начал, потому что он безответный. Он тоже под мостом побирается, как и бомж. Лебедю подают охотнее, видимо, из человеколюбия.
— Эй, — кричу я лебедю, — а где твои друзья Оушена? Я знаю, вас четверо, кроме уток и бомжа. Мне мэр рассказывал, гордясь, что вас четверо, а будет — больше, чем уток. Как в балете.
Почему я вспомнил этого Оушена? Сам не пойму. И кино-то мне совсем не понравилось… А лебедь шею долларом выгнул, глазной мутной плёночкой моргнул и молвит простуженным человеческим голосом:
— Ты вот, мужик, сам из телевизора, а телевизор не смотришь…
Я захотел упасть в обморок, но застеснялся прохожих, а лебедь продолжил:
— Нету у него больше друзей!..
— У кого?..
— Тык, бля, у лебедя, — сказал бомж, подходя с запахом, — закурить есть?..
— У кого?..
— Тьфу, бля!..
И рассказал мне бомж о том, как служители зоопарка обмишурились. Я своими словами перескажу, а то на одного лебедя слишком много «бля» придётся. Коротко, а то, похоже, один я телевизор не смотрел.
Служители ивановского зоопарка выпустили в Уводь четырёх лебедей, думая, что это мальчик-девочка-мальчик-девочка. И всё будет очень демографично. Но обнаружилось, что девочка всего одна. Эти весёлые орнитологи, оказывается, определяют пол птиц только тогда, когда трое мальчиков из-за одной девочки друг друга волтузить начинают жёстко. Очень жёстко. Они же лебеди, а не какие-то там утки. У них — лебединая верность. И ревность. И крылья подрезаны. И сетки расставлены. Не улетишь, не уплывёшь. Могли друг друга в усмерть заклевать. Натуральный триллер можно снять. В формате классической драмы — единство места, времени и действия.
Потому весёлые орнитологи от греха спустили на воду резиновые лодки, двух мальчиков выловили после непродолжительной погони и отправили в Ярославль. Видимо, в тамошнем зоопарке есть либо девочки, либо бром.
Дальше начинается эксклюзив от бомжа. Он уверяет, что орнитологи опять ошиблись. Лебедь-девочка любила не того, которого оставили. И теперь плачет и шипит на жениха поневоле, который и сам, похоже, не прочь свалить, да некуда.
Это я с ним разговаривал.
Бомж уверяет, что лебедята без любви получатся гадкими, и их съедят утки. Или вороны. Точно, как в сказке. Нет, не как в сказке. Ни одного не оставят. Понаблюдаем, кто более крутой орнитолог, он или служители ивановского зоопарка.
Вам грустно? Не грустите.
Иваново — достаточно гармоничный город. Особенно в центре. Но лебединое озеро не лезет в эту гармонию. Площадь Пушкина — это ж не дворянская усадьба начала XIX века. Вот вороны к площади Пушкина очень даже подходят…
Вы думаете, я издеваюсь над любимым городом? Нисколько. Я абсолютно серьёзно. И вообще, мне вороны больше нравятся, чем лебеди. Лебеди — они глупые и вульгарные. Лебеди — это кич. А вороны — они клёвые. А также толерантные и практичные.
Так что меня в этой истории беспокоит только одно: откуда у бомжа телевизор, если он — бомж?